Ирина Бурмистрова
Здравствуйте. 27 января – это День памяти жертв Холокоста. В этот день мы вспоминаем историю Екатерины Дановой, журналистки и автора книг, которая долгое время вела рубрику «Историческое путешествие» на SBS Russian. Это личная история Екатерины Дановой, которая девочкой была спасена от расстрела.
Историю записала Сима Цыскина.
Екатерина Данова
Говорят, что старым становится лишь тот, кому повезло остаться в живых в молодости. Вот мне повезло, и даже не один раз. Война докатилась и до Симферополя, где я жила. • 1 ноября немцы пришли в Симферополь. И через месяц объявили всем евреям явиться на место сбора. Я не могу сказать, почему мои
родители не уехали. Скорее всего, Крым захлопнулся, как ловушка. На Перекопе, когда его закрыли, видно, никуда - ни туда, ни сюда - нельзя было (уехать). Бои шли и под Севастополем, и выехать из Симферополя невозможно было. 16 декабря все собрались в одно место - и повели к Слободкам.
Симферопольцы все долго помнили, что такое девятый километр. Там были рвы, которые заставляли рыть во время войны как противотанковые. Вот туда всех и повели. Меня вела мама за руку, потому что у папы была сестра, у которой было 5 или 6 детей, все мальчики, они очень хотели девочку. И я хорошо
помню, что девочка родилась буквально вот в эти дни. Папа помогал ей вести этих всех малышей. А мама вела за руку меня. И по мере того, как подходили к этим рвам, в общем, расстреливали партиями. И папа оказался впереди. А вокруг стояло очень много женщин, потому что их пригнали из ближайших домов.
Когда не хватало емкости, они засыпали немножко и расширяли этот ров, потому что не помещались все убитые. Раздалась пулеметная очередь уже у самого рва, а мама вдруг выхватила мою руку и выбросила меня туда, где стояли эти женщины. Я уже ничего больше не могу подробно сказать, потому что мы куда-то
с ней бежали. Я слышала, как кричали немцы, кричала мама. Наверное, ее схватили тогда. Мы бежали и вдруг оказались в каком-то дворе в каком-то чужом доме, и за мной захлопнулась дверь в тот шкаф. Вот там только я как-то очнулась, в этом шкафу. Конечно, я не могла и подумать, что в этом шкафу я
просижу два с половиной года. Наверное, я долго или громко плакала, потому что все время крутили патефон. И вот, знаете, такой прекрасный романс "Растворил я окно", а я до сих пор его не могу слышать. Как только я его слышу, меня начинает бить какая-то нервная дрожь, и я теряю даже... способность
разговаривать. Я думаю, что эта женщина - ее звали Екатерина Трофимовна Колесникова, она из донских казачек - только потом поняла, что она натворила. Потому что, знаете, подвиг - я всегда думала, что закрыть грудью амбразуру легче, чем обречь вот себя и всю свою семью на вечный страх. На то, что
схватят и повесят. Потому что немцы вешали целиком, всю семью, если находили хоть одного спрятанного еврея. И вот этот страх, который поселился в этой квартире... А квартира, знаете, это была не квартира. Это была одна комната в большом крымском дворе, южном дворе, где все-все друг про друга знают,
где все готовят на улице, вода на улице, туалет на улице, все на улице. И там даже котенка не спрятать. • Ведь надо его кормить и выносить за ним ящик. А как спрятать живого ребенка? У нее собственный сын был, пятилетний. Его полгода не выпускали на улицу, во двор, сказав, что он чем-то заболел
очень заразным, чем-то тяжелым. Чтобы он не проговорился на улице. Шкаф этот был очень маленький, не такой, как теперь, гарнитуры. Они только через неделю, наверное, сообразили, что я там задохнулась почти, и сняли заднюю дверцу, чуть-чуть отодвинули. И так я, скорчившись, там сидела. Ну вот не зря
говорят, что одно доброе дело влечет за собой другое. Ей мало было, что она... меня прятала. Она оказалась в подполье. Может быть, кому-то попадалась книжка "В Крымском подполье" Ивана Козлова. Она там выведена под кличкой «Мать». Я уже позже только узнала, что она спасла еще несколько пленных
летчиков. Была связана с партизанами. И в 44-м году, когда подпольная организация провалилась и начались аресты, ей и еще нескольким людям было приказано уходить в лес, потому что нельзя было надеяться на то, что кто-то под пытками не выдаст. И надо было уходить немедленно, вот в этот вечер, в лес.
И тут оказалось, что есть я. Оставить меня в шкафу уже было невозможно. И вот они вытащили меня из шкафа с собой. Муж, она, ребенок, ее мальчик. А я к тому времени почти на три года выросла. Я была раздета. В том, в чем меня вели на расстрел... это пальтишко стало курточкой. У меня не было обуви. Я
и я из всего выросла. В шкафу можно было так сидеть. И вот я, буквально обвязанная тряпками, не зная, что такое свежий воздух в течение многих лет, двух с лишним лет, оказалась за городом. Оказалось, что в ту ночь, когда мы ушли с партизанами, кто-то все-таки ее выдал, кто-то не выдержал пыток, кто
знал ее и назвал ее имя. И гестапо пришло к ней домой. Но нас никого не было. То есть можно сказать, что я спаслась еще раз. В эту ночь мы прошли 50 километров. Нас встретил связной, но идти-то я не могла. И вот тут она меня спасала еще несколько раз, потому что, когда я падала, проводник из леса
приставлял автомат к груди, и ему было приказано ни одного не оставлять в живых, потому что тех, кто знали явку, тех, кто знали связного и сторону, куда шли к партизанам, нельзя было оставлять живыми. И тогда она буквально из-под автомата вытаскивала меня и тащила на себе. Она не тащила своего
ребенка маленького, который тоже идти не мог. Она тащила на себя меня. Мы пришли в лес все-таки. Если я скажу, что к советской власти к России я ползла на животе, это будет правда, это не будет преувеличение. Но в лесу нас не собирались долго держать, потому что кому мы там были нужны? Собирались на
маленьком самолете отвезти нас на большую землю. Но это был март месяц, это очень редко бывает, чтобы в Крыму выпал в это время снег. Ну вот, к моему счастью, он выпал, и самолет не пришел, и мы остались в лесу. Немцы перед этим сделали несколько прочесок. Нечего было есть, не было землянок, все
было разрушено. Но были два-три месяца, когда я была обгорелая, ободранная, босая, голодная, но с ружьем и с партизанской ленточкой. И вот это была моя война, что ли. Это было единственное время, когда я участвовала в каких-то уже военных операциях. Когда в мае 44-го года советская уже армия
подходила к Симферополю с одной стороны, партизаны вышли с другой стороны. И я вот уже с ружьем, с партизанами вошла в свой город. Ну, надо было начинать новую жизнь. Муж а муж Екатерины Трофимовны был армянин. Многонациональная такая семья оказалась. Ну, все знают, наверное, что крымских татар
сразу выселили после освобождения Симферополя. Наверное, мало кто знает, что и армян, и греков через месяц, наверное, арестовали и всех выселили. И вот этот Данов исчез, сгинул. И никто потом из нас не знал, где он. Погиб, наверное. Никто из моих не нашелся. Все погибли. И тогда она меня удочерила.
И вот так я стала не Фельдман, а Данова. И не Ирина, как до войны, а Екатерина, как она. Она, конечно, никогда больше не устроила свою жизнь, потому что двое детей на руках после войны. Все было разрушено совершенно. Даже этот несчастный шкаф был разбит. В общем, мы начинали все с нуля. Сколько я
себя помню, мы всегда были голодные. И она работала, столько, сколько я ее помню, она всегда работала. Всегда работала, очень тяжело. Но я окончила школу, потом уехала в Ленинград, поступила в университет. Она всегда оставалась моей мамой. И мои дети не знали, что она не родная бабушка. Я иногда
себя сейчас корю, думаю, что, может быть, надо было, чтобы они это знали. Хотя больше бы любить они ее не стали, они ее обожали. И она их воспитала, она помогла мне, потому что она зимой жила у меня в Мурманске, потом в Ленинграде. А на лето мои дети уезжали к ней и жили у нее. Пока маленькие, чуть
ли не на целый год, а потом на все каникулы. Мы часто с ним вместе ходили на этот девятый километр. Этот ров... Есть такая поэма Вознесенского, «Ров». Этот Симферопольский ров там описан. Мародеры его разграбили полностью, тащили оттуда все, что можно. Еще и сетовали потом, что очень туго, очень
сплющились вот эти черепа и все. И очень трудно было добывать там коронки или добывать золотые кольца, очень трудно было работать им. Не знаю, может быть, и папу тогда потревожили и мертвого ограбили. Мама погибла, как мне потом говорили, в гестапо. Ее все-таки тогда за то, что она меня выбросила,
забрали и замучили, наверное. Дожила Екатерина Трофимовна до 85 лет. Мы всегда говорили, что это ей Бог дает те годы, которые не дожили мои родные. Умерла она в Симферополе. Когда развалился Советский Союз, и Украина и Россия стали разными государствами, было очень трудно. Я туда без конца посылала
ей что-то. Когда-то мы ей там построили домик, потому что у нее не было ничего своего. Я пыталась как-то ей помочь, потому что она никогда о себе не рассказывала. Она никогда ни о каких документах не хлопотала. Уже когда совсем было туго, за год, наверное, за два до ее смерти, я в архиве нашла
документы о том, что она была в партизанском отряде в подполье. Это приравнивалось к военным документам. И вот она хоть получала какой-то там газ вне очереди, или дрова, или что-то еще. Умерла она буквально в одночасье. Я не успела, потому что самолеты не ходили. Мне потом врач говорил, что она все
время спрашивала: "А Катя знает? А Катя едет? Когда началась эмиграция в Израиль, много друзей оказались в Израиле, и они увидели аллею праведников мира. И они там подали документы, свои свидетельские показания. И Израиль присвоил ей звание праведника мира. Уже я получала в Москве у посла Израиля
эту грамоту. Она умерла к этому времени. Грамоту и медаль с ее именем, выбитым, где написано, что тот, кто спас хоть одного ребенка, спас мир. Там сейчас и памятник ей есть, и хлебное дерево посажено. В Симферополе я поставила памятник, но думаю, что пока есть государство Израиль, она там будет в
почете. Конечно, у каждого, я понимаю, у каждого своя судьба, и добых людей на свете очень много. Больше, чем плохих. Но вот таких, как Екатерина Трофимовна Колесникова, я думаю, таких надо днем с огнем искать. И если вы тоже это почувствовали и подумали о ней с теплотой, значит, я не зря решилась
на этот очень нелегкий для меня разговор.
